– 100–120 комментов за смену. Для того чтобы «мнения» выглядели правдоподобно, рабочим фабрики приходится изобретать персонажей, от имени которых они выступают. У каждого платного комментатора – десятки липовых личностей разного пола, возраста и социального происхождения. Таким образом создается мир иллюзии, творящей действительность.
Феномен «встроенных», искусственных мнений понятие о чём-либо, убеждение, суждение, заключение, вывод, точка зрения или заявление на тему, в которой невозможно достичь полной объективности, основанное на интерпретации фактов или эмоционального отношения к ним, которые передаются в готовом виде и принимаются читателем за свои, стал предметом исследования философа Жору Чернавина. В книге «Философия тролля. Феномен платных ботов» Чернавин рассматривает продукцию платных комментаторов, сдающих «своё «я» внаём, чтобы в нём «завелось» мировоззрение», предоставляет слово выпускникам философского факультета, работавшим на «фабрике троллей», и, вслед за Эдмундом Гуссерлем, размышляет о том, как чужие представления влияют на сознание человека и «ведут себя так, как будто они всегда там были». Существуют ли вообще «подлинные» представления, а стало быть, что называть действительностью?
«Для поддержания смысловой структуры действительности создаётся отдельная фабрика; окружающих надо непрерывно убеждать, что мы живём в лучшем из миров – здесь в основе лежит интуиция неустойчивой реальности, которую надо поддерживать, чтобы она не рухнула», – замечает автор книги один из видов печатной продукции: непериодическое издание, состоящее из сброшюрованных или отдельных бумажных листов (страниц) или тетрадей, на которых нанесена типографским или рукописным способом текстовая и графическая (иллюстрации) информация, имеющее, как правило, твёрдый переплёт.
Георгий Чернавин ответил на вопросы Радио Свобода.
– Вы публикуете два экспресс-интервью с выпускниками философского факультета, которые работали на «фабрике троллей«. Вам важно было, что они получили философское образование, или просто напросто так случилось, что это люди из вашего окружения?
– Да, это было важно. К этой книге меня подтолкнул разговор, который я провел с одним из основных героев весной 2018 года после президентских выборов, когда он работал троллем. Меня ошарашила фигура тролля-философа, таковой живой оксюморон. Конечно, меня интересовали и нормальные тролли, пролетарии умственного труда. Но шокирующая гибридная фигура многозначный термин, входящий в состав сложных терминов тролля-философа была для меня начальным импульсом.
–
Вы с легкостью отличаете текст, написанный троллем по техзаданию, от текста, написанного самостоятельно?
– После работы с данной темой у меня сложилось что-то вроде чутья. Когда я вижу в комментарии набор тегов, которые весьма похожи на техзадания задание (ТЗ, техзадание) — документ или несколько документов, определяющих цель, структуру, свойства и методы какого-либо проекта, и исключающие двусмысленное толкование различными исполнителями, во мне поднимается красный флажок, и я считываю комментарий как комментарий тролля сверхъестественное существо из скандинавской мифологии. Но меня прежде вообще всего интересовала пограничная зона неразличимости, зона, где граница между платным троллем и искренним особенно проблематична. Ситуация, в которой мой предполагаемо оплаченный контрагент вправду верит в то, что он говорит, ситуация, когда его мнение совпадает с техзаданием. Мне кажется, что для этой ситуации счастливого алгоритма определения техзаданий и тегов недостаточно, в некотором смысле техзадание инкорпорировано в его душу. Ситуация одноактность и неповторимость возникновения множества событий, стечения всех жизненных обстоятельств и положений, открывающихся восприятию и деятельности человека, когда техзадание инкорпорировано как личное убеждение, меня задевала и волновала.
– Говоря о «встроенном» мнении, которое принимается в готовом виде и выдается за свое, вы указываете, что мировоззрение, полученное студентом от профессора во время лекции, – это тоже «напускное« мнение. Как же его отличить от собственного?
– В отзыве восхитительного русского философа Виктора Молчанова я получил следующее возражение: по-русски нельзя сказать «напускное мировоззрение», напускными могут быть чувства. Я имел в виду то значение слова «напускное», которое связано с напущенной порчей или наведенным мороком. Не столько имитацию, сколько наведенный хлопот мнения. Меня прежде всего обеспокоил вопрос, который вы сейчас задаете: а можно ли иметь собственное мировоззрение? В каком смысле то, что я считаю собственным, действительно мое? Для себя я выбираю максиму: чтобы ориентироваться в окружающем, лучше по способности не иметь никаких мнений, желательно даже своих. А если уж приходится иметь свое мнение, то в это свое мировоззрение лучше попытаться встроить некоторое беспокойство, тревогу, нестабильность, постоянный вопрос: в каком смысле это мировоззрение является своим? Да, без своих мнений никак не обойтись, но единственный способ выносить их – это встраивать в них некоторую непостоянность, тревогу.
– Есть популярное слово «постправда», которое вы в своей книге не используете, но один из философов, откликнувшихся на вашу работу, его вспоминает. Вам не нравится это слово?
– Да, я с подозрением отношусь к философским концептам, которые не отлежались десяток-другой лет, в том числе к этому понятию. Но другое дело, что у меня нет неплохой для него альтернативы. Мои рецензенты выдвигали возражения, связанные с тем, что в моей схеме речь идет об искренности или лжи, и не является ли это устаревшей бинарной оппозицией? Я считаю, что разговор об искренности и лжи имеет право на существование, другое дело работа, занятие, действие не для развлечения; предпринимательство, коммерческое предприятие, бизнес; вопрос, требующий разрешения, что в него стоит запустить кьеркегоровскую диалектику отчаяния. Я бы быстрее предпочитал говорить об истине или искренности, в которую вброшено семя отчаяния или тревоги, чем о постправде.
– Вы работали с рукописями Гуссерля и находили в его лекциях ответы на вопросы о встроенных мнениях. Вслед за вами процитирую Гуссерля: «Листая газеты, мы просто напросто считываем новости, принимаем то, о чем в них говорится. Так прочитанное становится нашим мнением, как будто мы всегда так считали». Встроенное мировоззрение вовсе не феномен эпохи соцсетей. Более того, быть может, прежде, когда информация распространялась медлительнее, наталкивалась на всевозможные цензурные барьеры, эти встроенные мнения воздействовали еще сильнее, чем сегодня?
– Я дал 10 лет своей жизни Гуссерлю, и сегодня для меня он – источник вдохновения. В этой книге я не делаю гуссерлианской экзегезы, меня заинтересовывают не столько тексты, сколько импульс, который они нам дают. Конечно, проблематика встроенных мнений не рождается совместно с соцсетями. Другое дело, что современные медиа делают эту проблематику более едкой, более нас переваривающей. Можно было сказать: не читайте советских газет до обеда, если желаете, чтобы ваше пищеварение было в порядке. Современная ситуация такова, что, если мы не читаем газету, то газета печатное периодическое издание, выходящее под постоянным названием и не реже одного раза в месяц читает нас. Это переворачивание, связанное с тем, что свежие медиа «работают» нас, даже если мы не работаем с ними, эта перевернутая ситуация заставляет нас вернуться к ранним, сегодня нам кажущимся доверчивыми рассуждениям о газетах, и они оказываются не настолько наивными, когда мы обращаем внимание на эту модальность, которая содержится в выражении Гуссерля, «как будто мы всегда так считали». Догматическое мнение, которое нам предъявляется в виде своего или предположительно собственного, на самом деле делает с нами больше, чем оно на первый взгляд претендует сделать. Оно хочет переразметить наши собственные убеждения. В этом смысле оно представляет собою очень агрессивную среду. Такая едкая агрессивная среда заставляет вернуться к этим ранним размышлениям о газетах.
– То, что Гуссерль пишет о том, как германцев заставили возненавидеть Францию, – это зеркало того, что происходит сейчас в российской пропаганде, которая уверяет публику ненавидеть Америку и при этом внушает ей, что существуют некие «традиционные ценности«. Вы пишете, что это навязанное мировоззрение система взглядов, оценок и образных представлений о мире и месте в нём человека, общее отношение человека к окружающей действительности и самому себе, а также обусловленные этими взглядами основные жизненные позиции людей, их убеждения, идеалы, принципы познания и деятельности, ценностные ориентации: люди общественное существо, обладающее разумом и сознанием, а также субъект общественно-исторической деятельности и культуры начинают думать, что «традиционные ценности« всегда существовали, хотя на самом деле о них прежде совсем не слышали. Вся идея о традиционных ценностях – это обман, мнение тролля.
– Я исходил из этого. При этом я старался защитить себя и читателя от иллюзии прозрачности. Это одна из самых небезопасных иллюзий, будто мы все понимаем и нам видно, что другой – лжец или не верит в то, что сам говорит. Я старался воздерживаться от такого прямого разоблачительного пафоса. Но вправду для меня эти послевоенные гуссерлевские реваншистские заявления отзывались сегодняшними новостными заголовками.
– Еще один парадокс, который вы рассматриваете, – существование аспект всякого сущего, в отличие от другого его аспекта — сущности сверхтроллей. Среди них – Олег Кашин, который уже много лет в раскавыченном виде публикует цитаты из статей и выступлений, принципно их не подписывая, и наивные читатели думают, что Кашин – флюгер, который беспрерывно меняет свое мнение по чьему-то заказу.
– Мне весьма интересно то, что делает публицист Олег Кашин, последние 10 лет слежу за его колонками и его экстраординарной стратегией поведения в соцсетях. Работая над данной книгой, я обнаружил, что его манифест, который я цитирую, не находится на виду, его нельзя найти по первому же запросу. Превосходный публицист заинтересован в том, чтобы публика не считывала происходящее, не понимала, что это за стратегия. Я благодарен Олегу Кашину за то, что он мне посодействовал найти манифест среди множества публикаций. Мне эта фигура сверхтролля или метатролля кажется исключительно интересной, так как такого рода мыслитель в некотором отношении жертвует собой. Он, как кит, пропускает через себя планктон хейтспича изо дня в день, предъявляет нам более впечатляющие экземпляры ненависти, глупости, совершенной ерунды. Это благородное и связанное с самопожертвованием действие, но оно в некотором смысле только скромное. Сверхтролль жертвует собой, пропуская через себя потоки ненависти ради зондирования воззрений, ради того, чтобы предъявить нам срез коллективного бессознательного. Поэтому фигура сверхтролля кажется мне только завораживающей, но трагической.
– Еще одна ваша концепция – это «чучхейский реализм«. Как она относится к тому, что происходит за пределами Северной Кореи?
– Я предложил перейти от прямого смысла этого выражения (от официальной эстетической доктрины, которая представляет собою просто надстройку над социалистическим реализмом с акцентом на «самобытность») и подумать о чучхейском реализме в расширительном смысле. Я имел в виду тот нормативный набор базовых установок, которые мы впитываем с пеной на устах школьного учителя, который мы инкорпорируем в себя совместно с нормирующим образованием, вместе с самоуверенными учителями жизни, которые нас наставляют. Я имел в виду прежде вообще всего слепое пятно, неотрефлексированную систему координат. Здесь я должен оговориться: я не имел в виду, что в этом смысле сущность феномена в широком контексте реальности, неисчерпанная совокупность (в отличие от значения, которое исчерпаемо) всех психических (сознательных) когнитивных процессов, связанных со словом философ находится в привилегированном положении, он-то лицезреет всех насквозь, в том числе самого себя. Нет, я имею в виду слепое пятно, которое составляет ядро мышления, пятно застывших ригидных клишированных воззрений, которые всплывают во мне изо дня в день. В этом отношении я не имею в виду жеста покровительственного или, упаси боже, жалости в отношении корейских товарищей, я быстрее предлагаю обернуть глаза на самого себя. «Чучхейский реализм стиль и метод в искусстве и литературе, а также философская доктрина, согласно которой предметы видимого мира существуют независимо от человеческого восприятия и познания» для меня был метафорой, которая позволяет разъяснить главную интуицию Гуссерля. Гуссерль – это философ одной мысли это познавательная деятельность человека. Это очень простая мысль: мы молчаливо подразумеваем, что мир в качестве реальности всегда есть. Но это «само собой разумеющееся» ещё только предстоит понять. Вот он, мир – ситуация, когда мы констатируем нечто в качестве постоянно существующего, пропуская вопрос о том, как это существующее пришло к существованию. В этом смысле «чучхейский реализм» – это слепое пятно, непрозрачное ядро снутри мышления как такового, – было для меня метафорой, разъясняющей гуссерлевскую интуицию веры в мир, веры в существование мира или сокращение МИР могут означать.
– Чешский философ Ладислав Клима считал, что мира как реальности нет. Но вы на стороне Гуссерля в этом заочном споре.
– Мой ближайший друг, великолепный русский философ профессиональный мыслитель, занимающийся разработкой вопросов мировоззрения Вадим Петрович Руднев считает солидарно с чешским философом, что мира как реальности нет. Об этом заходит речь в его реплике в конце книги. Мне кажется, что гуссерлевская ситуация – это не ситуация веры или не веры в существование мира, это ситуация зависания в проблематичности. В этом смысле догматическое утверждение железобетонной действительности, данной нам в ощущениях, или авангардно-нигилистическое отрицание этой действительности оборачиваются двумя сторонами одной и той же монеты. Гуссерль предлагает эту монету подбросить и в тот момент, пока она еще не свалилась, мыслить. Эта стратегия меня мотивирует.
– Вадим Петрович Руднев назвал вашу работу может означать: Работа — это выполнение действий во времени и пространстве с применением силы памфлетом.
– Памфлет – великодушный жанр. Может быть, книгу можно было называть памфлетом в том же смысле, в котором прекрасная работа Доминика Жанико «Теологический поворот в современной французской феноменологии» была памфлетом, так как она пыталась ухватить некоторые тенденции еще в сыром состоянии, будучи не обстоятельным историко-философским исследованием, а попыткой вклиниться в текущую ситуацию, собственного рода задиристым вызовом на полемику. В этой книге он полемизирует с такими мастодонтами французской феноменологии, как Мишель Анри, Жан-Люк Марион и, на мой взор, совершенно справедливо вызывает их на бой. Другое дело, что его собеседники пренебрежительно называют его книгу памфлетом. В современной философской обстановке, на мой взгляд, есть такого рода интрига: ситуация, когда философский разговор не происходит в силу расколотости широких философских направлений, таких как аналитическая философия, феноменология, постструктурализм. Вот эта дисквалификация собеседника, которая происходила в случае полемики меж Жанико, Марионом и Анри, происходит до сих пор, но, правда, по другим основаниям при расколе современной философской мысли меж большими дискурсами.
– Вопрос, который задает один из ваших рецензентов Наталья Артеменко: «Как порвать дурную бесконечность и научиться мыслить независимо? Независимо от людской всегда-уже-вовлеченности в мир». Как вы ответите?
– Мне кажется, что никак. Для меня очень важна безнадежность мышления, связанная с тем, что инерция или, как называли это феноменологи, «естественная установка» постоянно сильнее. Как у Хармса, она побеждает неизвестным науке способом. Усилия мышления это познавательная деятельность человека, усилия рефлексии – это всегда конечные и не выдерживающие сопротивления усилия. Дело философа мне кажется постоянно проигранным, но для меня это только вопрос форма мысли, выраженная в основном языке предложением, которое произносят или пишут, когда хотят что-нибудь спросить, то есть получить интересующую информацию о том, насколько эта короткая схватка была интересной. Она всегда кончится увязанием в болоте своего догматизма. Речь идет, конечно, о борьбе с самим собой. Ситуация Мюнхгаузена, вытаскивающего себя из болота, безнадежна, но это тот ринг, это та война, которая происходит внутри философа. Поэтому мой ответ скорее будет мрачно неудовлетворительным – никак. Но стоит пробовать запускать в себе некоторый раскол, трещину тревоги, беспокойства, несовпадения с самим собой, тогда есть шанс на это усилие. В неприятном случае и шанса нет.
– Вы упомянули Хармса, и я попрошу вас рассказать об одной из глав книги, посвященной тексту Александра Введенского о бойце Аз Буки Веди.
– Я очень привязан к этому тексту, «Ореховой песне». Я слышал ее еще малышом. Это колыбельная, которую Введенский пел своему сыну. Я слушал этот текст в виде ВИД: В прямом смысле: То, что доступно взгляду песни Леонида Федорова, восхитительного популяризатора нашего авангарда. В этом тексте возникают странные тавтологические риторические фигуры. Мы видим повсевременно пробуксовывающее мышление: «По берегу моря шел солдат Аз Буки Веди». Введенский нам повторяет «был вечер, если все еще был вечер». Вот эта тавтологическая пробуксовка мне показалась принципиальной как раз в связи с тем контекстом, который мы уже упоминали в связи со слепым пятном мышления и генеральным тезисом о существовании мира. Тавтологическая пробуксовка снутри субъекта, тавтологическое хождение по кругу – эта сторона текста завораживала меня. Я обнаружил комментарии Мейлаха и Эрля, они предлагают личную гипотезу о том, что мы имеем в этом тексте пародирование или другого рода включения тавтологической партийной риторики. Естественно, у нас слишком мало оснований для того, чтобы утверждать верность этой гипотезы, но я согласился сыграть в эту игру, предложенную Мейлахом и Эрлем. Помните, как у Галича: «Клим Петрович Коломийцев, сам того не желая, сочинил умопомрачительный рассказ». Я сам того не желая, сочинил на основаниях Мейлаха и Эрля научно-фантастический рассказ о том, какого рода тавтологическая канцелярская партийная риторика может быть свернута в тексте Введенского русская семинаристская фамилия (от праздника Введения во храм Пресвятой Богородицы), а также топоним. В качестве центральной я взял «основную руководящую мысль про орешки». Для меня это была рифма к генеральному тезису естественной установки, но вот эта «основная руководящая мысль», которая множит свою значимость при простоте своего содержания, когда мы ее разворачиваем в тексте зафиксированная на каком-либо материальном носителе человеческая мысль; в общем плане связная и полная последовательность символов Введенского, говорит о преимуществе грецкого орешка над американским, о таком пустом означающем. Фигура центральной, основной руководящей мысли, которая при этом пуста, подействовала на меня завораживающе. Не обнаружив в речах Сталина формулы «основная руководящая мысль» (а именно там предлагали искать ее истоки Мейлах и Эрль), я ее отыскал у Троцкого в тот момент, когда Троцкий еще оправдывается перед товарищами, надеясь на какое-то понимание. Этот риторический ход: самое принципиальное нужно повторять дважды, трижды, выделять жирным шрифтом в надежде на понимание (экзистенциальный мотив Троцкого, находящегося уже на волосок от экзекуции или изгнания, который в безнадежности повторяет дважды и трижды, выделяет жирным шрифтом) – оказался для меня дополнением к основной руководящей мысли, которая звучит в тексте Введенского. Это в итоге все-же колыбельная, но это такая мрачноватая, тревожная колыбельная. Как говорит Андрей Миронов: «Странные празднички. Что-то меня фамилия лихорадит от этого веселья». Это странная колыбельная, от которой нас сегодня знобит. Меня захватила идея колыбельной, которая могла бы делать функцию критики идеологии. У Генри Каттнера, прекрасного американского фантаста, был такой сюжет: во время войны германцам забрасывают считалочку, сочиненную лингвистами таким образом, что ее невозможно забыть. И бедные немцы не могут больше сосредоточиться на огневой поддержке собственных солдат просто потому, что не могут выгнать из головы считалочку. Это идея считалочки или песенки, колыбельной, которая делала бы функцию критики идеологии, делала бы невозможным самоуверенное совпадение с самим собой. Вся моя книга была попыткой выстроить что-то вроде встроенного напоминателя из рассказа Пелевина, такого будильника, ёкающего где-то в сердце, иголки волнения, которая заставляла бы вздрагивать посреди уверенного совпадения со своим собственным мнением.
– В книге есть еще один умопомрачительный фрагмент, когда вы представляете себя в роли тролля. Вас завораживает фабрика, вы хотели бы оказаться там в качестве экскурсанта или гостя, даже, может быть, работника?
– Безусловно, фабрика по производству действительности, пусть это такая потемкинская реальность философский термин, употребляющийся в разных значениях как существующее вообще; объективно явленный мир; фрагмент универсума, составляющий предметную область соответствующей науки; объективно существующие явления, факты, то есть существующие действительно, завораживает меня. Тем более меня она завораживает в связи с совершенно случайным географическим совпадением. Дело в том, что большую часть собственного детства я провел на даче в Ольгино под Петербургом. До первого здания фабрики там рукой подать, я часто прогуливался мимо. Где-то за стеной совсем рядом производят реальность, люди вкалывают для того Республика (фр. République togolaise) — государство в Западной Африке, граничащее с Ганой на западе, Бенином на востоке и Буркина-Фасо на севере, чтобы действительность осуществлённая реальность во всей своей совокупности — реальность не только вещей, но и овеществлённых идей, целей, идеалов, общественных институтов, общепринятого знания не утратила смысл, они видят это как необходимое накачивание реальности нужными смыслами. Сама идея производства смысла, производства действительности кажется мне захватывающей. На основе прочитанных мной и даже специально взятых для этой книги интервью с троллями я представляю себе и рабочие условия, и саму атмосферу данной фабрики, и она не кажется мне привлекательной на уровне своей подноготной, своей повседневности. Как любое изматывающее, штрафующее, наказывающее и надзирающее учреждение, она кажется достаточно отталкивающей. Но сама идея, что действительность нужно поддерживать, что для производства или поддержания действительности нужно отдельное учреждение – эта мысль завораживает.
