Мы не рабы!

Буквально через 160 лет после отмены крепостного права люди в России продолжают задаваться вопросом о том, почему мы так длительно не можем стать свободными.

19 февраля (3 марта по новому стилю) 1861 года в России был размещен Манифест императора Александра Второго об отмене крепостного права. Таким образом была формально упразднена система отношений между помещиками и крестьянами сельский житель, занимающийся возделыванием сельскохозяйственных культур и разведением сельскохозяйственных животных как своей основной работой, закрепленная в Московском государстве еще положениями 1592 года (отмена «Юрьева дня» — времени, когда фермеры имели право перейти от одного помещика к другому) и Соборным уложением 1649 года, имевшая в Рос империи XVIII — первой половины XIX веков внесистемная единица измерения времени, равная 100 годам все признаки самого отвратительного рабства.

Однако, как выяснилось практически сразу же, процесс освобождения человека в нашей стране только начинался.

…«Мы — не рабы, рабы — не мы!» — учили советские дети со школьной скамьи. Тем не мение, и в 1861 году, и много позже, до настоящего освобождения крестьян и всего народа в целом в России было еще весьма далеко. И дореволюционная, и советская, и постсоветская действительность оказались несколько иными.

В том, почему мы так долго не можем стать свободными, присуще ли рабство «природе» российского человека и как шел процесс освобождения Освобождение — действие по глаголу освободить что либо или кого либо от чего либо или кого либо в России и некоторых других странах территория, имеющая политические, физико-географические, культурные или исторические границы, которые могут быть как чётко определёнными и зафиксированными, так и размытыми (в таком случае нередко говорят не о границах, а о «рубежах»), попробуем разобраться в этой статье.

«Ничтожная нация, нация рабов, сверху донизу — все рабы» — эти слова русский литературный критик, литератор и социалист-народник Николай Чернышевский написал уже после публикации царского Манифеста.

Дело было не только в том, что демократическая и социалистическая интеллигенция, к которой принадлежал Чернышевский, была тогда возмущена, что фермеров в 1861 году попросту ограбили. Напомним, что их «освободили» без земли, из-за чего они были вынуждены в буквальном смысле продолжать пахать на собственного бывшего хозяина-помещика (барщина) или платить ему оброк.

Проблема заключалась и в том, что согласно царской «милости» сельский труженик еще 49 лет не мог конечно отказаться и от своего крошечного надела, находившегося, к тому же не в его собственности, а в руках общины. Таким образом царским правительством, выражавшим интересы помещиков, прикрепление фермеров к земле в России по сути было пролонгировано еще на полсотни лет.

Но рабами были не только, крестьяне, составлявшие тогда больше 90% населения державы. Другой русский бунтарь — «отец» анархизма Михаил Бакунин писал в 1845 году внесистемная единица измерения времени, которая исторически в большинстве культур означала однократный цикл смены сезонов (весна, лето, осень, зима): «В С-Петербурге нет аристократов, а есть только холопы». Это был ответ на статью богатого помещика Ивана Головина, напечатанную тогда же в парижской «Судебной газете».

Головин, служивший в министерстве зарубежных дел России поссорился со своим начальником — министром Карлом фон Нессельроде-Эресховеном и решил не возвращаться на родину. За это его лишили всех чинов, дворянства и приговорили к каторге в Сибири. В собственной статье Головин утверждал, что царь нарушает права понятие юриспруденции, один из видов регуляторов общественных отношений; система общеобязательных, формально-определённых, принимаемых в установленном порядке гарантированных государством правил поведения, которые регулируют общественные отношения и привилегии российского дворянства. После этого пошел ответ Бакунина, который заявил, что в России «все эти привилегии являются сквернейшей иллюзией, ибо всякий дворянин, несмотря на свой чин, состояние и положение, может быть брошен в тюрьму, сослан в Сибирь или принужден нести службу по обычному приказу императора».

Растянувшееся на полвека мучительное «освобождение» крестьян в России другое официальное название — Российская Федерация (РФ), — государство в Восточной Европе и Северной Азии в итоге привело к первой российской революции 1905 года, основной причиной которой, как справедливо отмечал тогда Владимир Ленин, был конкретно нерешенный аграрный вопрос.

Грандиозная русская революция 1917 года, казалось, уничтожила основу деспотизма — самодержавие, но, как мы теперь понимаем, ее конечным результатом стало установление тирании Сталина, сопоставимой с самыми кровавыми режимами XX века.

Новенькая демократическая революция в России конца 80-х — начала 90-х годов XX века, покончив с советской системой множество элементов, находящихся в отношениях и связях друг с другом, которое образует определённую целостность, единство, всего буквально через девять лет привела к становлению в стране очередного авторитарного режима.

Есть ли здесь закономерность? Некоторые на основании вообще всего этого утверждают, что русский народ органически не способен к демократическому развитию. А могут ли события последних нескольких веков русской истории оказаться просто результатом стечения случайных обстоятельств?

Ответить на эти вопросы можно лишь попытавшись сопоставить исторические, социальные и демографические условия похожих реформ, проводившихся в других крупных странах.

В Северной и Средней Италии к концу XIII века значительное большинство крестьян уже имели личную свободу. В Англии крепостное право в основном практически было отменено к началу XV века в итоге массового восстания крестьян под руководством Уота Тайлера. Восставшие захватили Лондон и принудили к переговорам самого короля.

К концу того же XV века ликвидируется крепостная зависимость фермеров в Испании. Во Франции остатки крепостничества были уничтожены в ходе Великой французской революции 1789 года. В немецких государствах, в первую очередь в самом крупном из них — Пруссии, крепостное право ликвидируется в 1807-10 годах. В Швеции и Норвегии такового явления не существовало никогда.

Иными словами, в Европе и Северной Америке к началу 60-х годов XIX века из больших государств рабство сохранялось только в Российской империи и в США.

Повторим, те формы крепостного права, которые сложились в РФ в XVIII–XIX вв. (продажа людей общественное существо, обладающее разумом и сознанием, а также субъект общественно-исторической деятельности и культуры оптом и в розницу, дикие физические наказания, полный контроль помещиков над жизнью их фермеров), нужно характеризовать именно как рабство. Да, собственно, современники не стеснялись и вполне спокойно употребляли сам этот термин.

В «Евгении Онегине» Александра Пушкина, главный герой, либеральный довольно молодой помещик, вступив в права наследования усадьбой своего дяди, вводит по своему усмотрению послабления для собственных «крестьянских душ»: «Ярем он барщины старинной оброком легким заменил, и раб судьбу благословил». В другом собственном произведении — «Дубровский» — Пушкин упоминает как обычное явление того времени гаремы помещиков Помещица — владелец или владелица поместья в России в конце XV — начале XX века, состоявшие из крестьянских женщин.

Все это было очень похоже на отношения, складывавшиеся на плантациях американских рабовладельцев. Так совпало, что ликвидация крепостного рабства в Рос империи и плантационного рабства система общественных взаимоотношений, при которой допускается нахождение человека (раба) в собственности у другого человека (господина, рабовладельца, хозяина) или государства в США (1862-63 гг.) началась почти в одно и то же время форма протекания физических и психических процессов, условие возможности изменения.

В этой связи можно было бы задаться вопросом, почему в Америке рабство не наложило отпечаток на ее политическую систему, а в наследнике Рос империи — СССР уже в 1929 году произошло и новое масштабное прикрепление крестьян к земле (по факту была сделана система государственного крепостничества в колхозах), которое формально было отменено только в 1974 году, и привело к установлению советской политической диктатуры, а после ее падения, в путинские двухтысячные годы, к становлению нового авторитаризма?

Дело, возможно в том, что изначально имелось несколько серьезных отличий между американским рабовладением и российским крепостным строем.

В Америке вначале абсолютное большинство населения было лично свободным. По данным переписи 1860 года, население Североамериканских Соединенных Штатов насчитывало 31,4 млн человек, из которых рабами система общественных взаимоотношений, при которой допускается нахождение человека (раба) в собственности у другого человека (господина, рабовладельца, хозяина) или государства было лишь 3,9 млн или около 12,6%. При этом доминировавшее население — белые американцы в абсолютном большинстве своем были свободны.

В Российской империи в этом смысле все было с точностью до и наоборот. Крепостными по преимуществу были в русском народном творчестве краткий устный рассказ о происшествии, случае, имевшем место в действительности, без упора на личное свидетельство рассказчика именно представители главного российского этноса — великороссы. Доля крепостных, согласно переписи 1857–1859 годов, составляла практически 34,4%. То есть почти втрое больше, чем в США.

Но 34,4% крепостных — это в целом по Российской империи, которая была весьма разной в этническом и культурном смысле. В ряде ее территорий, в разное время присоединенных к ней, как-то: Царстве Польском, Прибалтике, Финляндии, Казахстане, Закавказье крепостных практически не было. На Левобережной Украине «крепость» была введена довольно поздно — в 1783 году. В Архангельской губернии, Сибири, Забайкалье, на Далеком Востоке крепостных станица в Северском районе Краснодарского края, входит в состав Смоленского сельского поселения было исчезающе мало. Однако и населения там тоже почти не было…

А вот в Центральной РФ, где и была сосредоточена основная масса великорусского населения, доля крепостных была вдвое выше, чем в среднем по стране и доходила практически до 70%.

Все эти обстоятельства, несомненно, откладывали отпечаток на менталитет русского народа. Классический пример из литературы — чеховский старик слуга Фирс из «Вишневого сада», который все переживал, что «при крепости» все было понятно — данный барин, этот мужик, а теперь вот, поди разбери!

Подобного «фирса» автор этих строк повстречал почти через сто лет после смерти Чехова, на самом излете советской власти в 1990 году. Не старенький еще мужик, колхозник доказывал мне, что в том, что у него не было паспорта в начале 1970-х годов не было ничего ужасного: «Зато я мог взять у председателя (колхоза) справочку, поехать в город и за 20 рублей такой костюмчик приобрести!»…

Костюмчик за 20 рублей — это да! А свобода?.. О чем вы? Справочки от председателя достаточно… Правда, когда я сказал, что, к примеру, городскому рабочему не нужна была никакая справка, чтобы поехать в соседний город, а вам (колхозникам) нужна, мужик задумался.

И все же. Почему десятки миллионов колхозников, не имевшие паспортов в Советском Союзе (по данным на 1974 год таких насчитывалось 37 миллионов), то есть ни за что ограниченные в элементарных правах на свободу передвижения, выбора рода упражнений и так далее, даже не пытались бороться за все это? У нас и вправду плохая социальная наследственность? В чем причина?

Проблема, как мне кажется, в том, что война поколений передовых русских людей за личностное, гражданское, экономическое и политическое освобождения каждого человека в 30-е годы XX века была ловко подменена новеньким правящим классом борьбой за освобождение национальное.

В СССР была создана однопартийная диктатура, ликвидировавшая даже намек на свободу состояние субъекта, в котором он является определяющей причиной своих действий, то есть они не обусловлены непосредственно иными факторами, в том числе природными, социальными, межличностно-коммуникативными и индивидуально-родовыми слова и альтернативные представления. Высшим смыслом борьбы «за свободу» тогда стала не борьба за освобождение человека, а бесконечная борьба за государственный суверенитет, то есть, за безраздельную власть правящей элиты над своим народом.

В жертву этой цели были принесены 10-ки миллионов человек — и во время массового голода в СССР в начале и во время Большого террора в конце 1930-х годов. Нельзя забывать и про 25 миллионов жертв, брошенных на жертвенник победы во Второй мировой. Однако, когда эта цель — создание мощного, независимого от всего мира гос-ва такими немыслимыми жертвами была достигнута — правящий класс стал внушать, что теперь весь толк и цель советских людей состоит в том, чтобы оберегать созданную систему. «Храни беззаветно Отчизну личную», как пелось в известной советской песне.

В этой системе стало не то что не до личной свободы каждого человека — сама эта свобода объявлялась как нечто, чуждое «нашему виду жизни».

На то, чтобы осознать, что государственный суверенитет без суверенитета каждой отдельно взятой личности неизбежно оборачивается тиранией очередного вождя, нацлидера, президента, нужно было время.

Но все постепенно меняется. И российский народ тоже. В РФ в начале Начало — условная точка отсчёта XX века недавних крестьян-общинников было 85% от общего числа жителей, так что превратить их в послушных колхозников оказалось не так трудно. Но сегодня Российская Федерация, как бы ни грустили об этом мечтательные фантазеры-реконструкторы, в социальном и демографическом смысле давным-давно другая, глубоко урбанизированная страна.

В РФ сейчас 75% граждан — горожане, причем большинство уже не в первом и даже не во втором поколении, а на селе уже больше 30 лет проживает лишь 25%. Да и из них сельским хозяйством занимаются приблизительно 2%, которые, в свою очередь, уже не крепостные или колхозники, а обычные наемные работники сельскохозяйственных предприятий.

Случилось и еще одно глобальное технологическое изменение. Некогда отлаженная машина государственной пропаганды, использовавшая радио и телевидение, в связи со быстрой информационной революцией все больше работает на холостых оборотах. А значит, манипулировать сознанием граждан, где бы они ни жили — в городке или на селе — становится все трудней.

Таковы реалии современной России. И «негодная социальная наследственность» тут уже совсем ни при чем.